Категория: Mad stories

Фантазерка (Наталья Нестерова)

 

Как выглядит пена, которая идет у припадочных изо рта, я не знаю. Шампунь глотать мне не хочется, останавливаюсь на отцовском креме для бритья. Ох и мерзость! 
Я брякнулась на спину в комнате, где родители собирали чемоданы, начала дрыгать руками и ногами, пускать пузыри. Папа перешагнул через бьющуюся в конвульсиях родную дочь, как через бревно. Мама склонилась надо мной и строго спросила: 
— Где маникюрный набор? Почему ты никогда не кладешь вещи на место? 
Мои родители бездушные киборги — роботы с чипами и микросхемами вместо сердец. Четырнадцать лет, с рождения, я пытаюсь расшатать их нервную систему, но она сделана из титановой проволоки. Они уезжают в отпуск! За мной должна присматривать любимая бабуля, которая заядлая альпинистка и в данный момент ползает по горам Кавказа. Несостыковка в два дня: папа и мама решительно отказываются оставить меня одну и отдают, как они выражаются, «на передержку» маминой подруге детства. Из нынешних знакомых меня бы никто не взял. 
Спектакль провалился, мимо кассы. Встаю с пола и иду полоскать рот. А все потому, что полгода назад родители оставили меня одну, а сами махнули в Петербург к друзьям. Если честно, то они сами виноваты — вернулись на день раньше. Так поступают только глупые мужья в анекдоте: возвращается он из командировки… 



Возвращаются они из Питера и застают картину. Я и две мои подружки, в одних трусах, с ног до головы покрытые татуировками (переводные картинки), волосы розовыми и зелеными прядями покрашены (одноразовый эффект), изображаем под музыку пляску апачей. В пепельнице дымятся сигареты (дрянь ужасная), а на столе бутылки пива (сначала горько, потом привыкаешь). 
Когда меня схватили после непродолжительной погони и стали драить в ванной, я так визжала, что пришел сосед снизу. 
— Интересно, — говорит, — что нужно с ребенком делать, чтобы он так орал? 
Папа, взмыленный и гневный, честно отвечает: 
— Мы ее купаем. 
— Первый раз в жизни? — уточнил сосед. — Тогда понятно. 
Кстати, подружки мои, заявившись домой в соответствующем виде, без всяких пыток с ходу заявили родителям: «Это Катя придумала!», я то есть. Понятное дело, их не наказали, только водиться со мной запретили. 
На «передержку» меня определяют к тете Лизе. Мама о ней рассказывает: 
— Чудный человек, доброты исключительной. В детстве мы были неразлучны, а потом пути разошлись. 
— Главное, она Катьку нашу не знает, — бурчит папа. 
Он злится, потому что портативный компьютер на время отпуска достается мне. С папой мы слегка подрались, но мама встала на мою сторону: в четыре руки и две глотки мы фазера победили. 
— Лиза, — продолжает мама, — несколько задержалась в развитии. Возможно, виновата ее профессия и контингент, который ее окружает. Она в детском саду воспитательницей работает. 
— Контингент играет такую большую роль? — удивляюсь я. 
— Безусловно, — отвечает мама, которая студентам философию преподает. 
— Бедный папочка! — всхлипываю я. 
— Почему это я бедный? — настораживается он. 
— Ты же сам говорил, что все дни с мышами и кроликами проводишь, опыты на них ставишь. 
Мама прячет лицо, папа показывает мне кулак. Он бурчит, что такие перегрузки, как со мной, ни один трудовой кодекс не выдержит. И он, папа, заслужил отдых от параноидальной личности с замашками диктатора, то есть от меня, родной и единственной дочери. 
На самом деле они любят меня безумно. Один раз я подслушала, как мама говорила, что все дети по сравнению со мной кажутся ей испеченными из скисшего теста. А папа обозвал их ипохондриками и меланхоликами. Я потом в словаре значение этих слов смотрела. 
Когда я в детстве болела воспалением легких, папа лежал со мной в больнице, потому что у мамы грипп был. Сестрички на папу молились, уверяли, что такие отцы вымерли сразу после динозавров, мой уникальный остался. Мама у нас вообще упасть и не встать, какая красивая и Умная. Когда я окончательно вырасту и разовьюсь, обязательно на маму буду похожа. 
Звонок в дверь. 
— Это Лиза за тобой пришла, — быстро говорит мама. — Приведи себя в порядок! 
«Порядок» я заранее продумала. Разделяю волосы на прямой пробор и обильно удобряю гелем, чтобы череп облепили как приклеенные. Заплетаю две косицы с розовыми капроновыми лентами. На концах пышные бантики, как на фото мамы-первоклассницы. Одежки я у бабушки на антресолях нашла. Постирала и дырки, которые моль проела, зашила. Платье — улет! Само розовое, а воротник и рюшки — белые кружева. Рукав короткий фонариком, от талии пышная юбка до колена, пояс на спине в пышный бант завязывается. Бабуля говорит, что она в этом платье была прекрасна, как Мальвина. Хотя трудно поверить, что такой прикид по доброй воле можно надеть. 
Когда я придурочной Мальвиной выползаю из своей комнаты, папа и мама издают всхлип и кашляют, чтобы замаскировать нервный хохот. А тете Лизе я нравлюсь. Наверное, ее подготовишек на утреннике напоминаю. 
— Ах, какая красивая девочка! — нараспев восхищается тетя Лиза. 
Она сюсюкается со мной, как с трехлетней. Я, потупив голову, лезу пальцем в нос. 
— Хорошие девочки пальчиком в носу не ковыряются, — наставляет меня тетя Лиза и убирает мою руку от лица. 
Плечи родителей дрожат от сдерживаемого смеха. Они быстренько нас выпроваживают. Представляю, как веселятся за дверью. 
Тетя Лиза мне сразу понравилась. У нее доброе открытое лицо — таких лохотронщики в два счета обдирают до нитки. Она говорит, что мы едем на дачу, где у нее живут два симпатичных котика. 
В электричке я пытаюсь выяснить семейное положение тети Лизы. Она туманно вспоминает про «одного мужчину, с которым встречалась десять лет, но у него семья и дети». Ясно, морочил бедолаге голову, козел, а потом ручкой помахал. 
— Но сейчас у меня есть поклонник, — смущенно признается тетя Лиза. 
Я едва не падаю со скамейки, услышав пыльное от древности слово. Поклонник! Это тот, который поклоны перед ней бьет, что ли? 
— Он завтра приедет со своим сынишкой. Я мальчика никогда не видела, волнуюсь ужасно. Вдруг я ему не понравлюсь? 
— Вы не можете не понравиться, — честно льщу. 
— Правда? — радостно восклицает она. — А сколько лет мне дашь? Мы с твоей мамой ровесницы, но все-таки? 
Я благоразумно не упоминаю о том, что возраст женщины — величина переменная и, как заряд электрона, различен в каждое мгновение. Например, меня сейчас можно отправить в третий класс. А если я накрашусь, надену мини-юбку и мамины босоножки на платформах, то никто из приставал не догадается, что по нему статья за совращение несовершеннолетних плачет. 
— Вы? С мамой? — притворно изумляюсь. — Не может быть! Тридцать шесть — ни за что! Я бы больше двадцати пяти вам не дала. 
— Ой! — кокетливо отмахивается тетя Лиза. — Ты преувеличиваешь, то есть приуменьшаешь. Катя, а ты бы не могла при посторонних не звать меня тетей, а просто Лизой? И давай на «ты»! 
— Запросто! — легко соглашаюсь я. — Хочешь, выдай меня за своего ребенка от первого брака с космонавтом, который сгорел в стратисфере? 
— Что ты! — поражается Лиза. — Как можно! 
С фантазией у нее туговато. 
— Катенька, — делает мне замечание Лиза, — сдвинь коленочки. Так девочки не сидят, так мальчики сидят. 
Черт! Ни ходить, ни сидеть в платьях я не умею, потому как с колыбели в джинсы одета. Народ на меня пялится. Старики с одобрением смотрят, а одна девчонка пальцем у виска покрутила. Правильно сделала. 
На станции Лиза начинает доставать сумки из сумок — как матрешек, одну из другой, да еще каждая с хитрой «молнией»: если ее расстегнуть, сумка сразу вдвое больше станет. Сумки мы загружаем стратегическим продуктовым запасом. Однако, поклонник нынче прожорливый пошел! Пока дотащили провизию до дома, взмокли. 
Дачка у Лизы скромненькая. Деревянный домик с двумя комнатами, кухонькой и верандой. Участок тоже не разбежишься, соток шесть. Но все кругом чистенькое и аккуратное. На окнах веселенькие занавески, грядки под линейку размечены, сорняки пинцетом выщипаны, цветники благоухают. 
— Хочешь душ принять до обеда? — предлагает Лиза. 
— Лучше после. 
Зря я, что ли, как дура парилась? Мне в этом прикиде надо до Лизы важную информацию донести. Украдкой достаю зеркало и пудреницу с белым тальком. Обрабатываю лицо, губы мажу бледно-голубыми тенями. Приползаю за стол. 
— Окрошечки поешь, — ставит передо мной тарелку Лиза. 
— Не могу, — вздыхаю я, — тошнит, токсикоз. Я ведь, по правде сказать, беременная. 
Лиза падает на соседний стул и таращит на меня, смертельно белую, всю в розовом, с косичками-бантиками и рюшечками, испуганные глаза. 
— Кто? Кто? — заикается она. — Кто отец? 
— Наш директор школы, — печально признаюсь я. 
С директором, пожалуй, переборщила. Нашему директору за шестьдесят, один глаз у него стеклянный, потому зовется Циклопом. Надо было физрука замазать… 
Пока Лиза приходит в себя, пока хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, я пододвигаю к себе тарелку и уминаю окрошку. Лиза механически ставит передо мной второе — котлеты с посыпанной укропом молодой картошкой. На десерт клубника с сахаром и сметаной. Готовит Лиза отлично, живот у меня набит, точно барабан. 
— Не возражаешь, если отдохну немного? — спрашиваю. 
— Я тебе постелю, — подхватывается Лиза. — О, бедный! Бедный ребенок! 
Так, все складывается лучше, чем я ожидала. После оздоровительного сна я получаю полдник в виде горячих блинчиков с медом и холодного молока, потом купаюсь в речке и даже помогаю Лизе пересаживать цветы, несмотря на ее отказы и мой «чудовищный токсикоз». 
Лиза виновато признается, что, пока я спала, она сбегала на почту и отбила моим родителям телеграмму на адрес их дома отдыха. Текст был гениальным по причине экономии знаков препинания: «Ваша дочь беременна директором школы целую лиза». 
Я тяжело вздыхаю и одобряю ее мужественный поступок: 
— Ты поступила как настоящий друг. Все равно бы мне пришлось сдаваться. 
Двух Лизиных «котиков», Гришу и Федю, я до ночи не видела. Оказалось — громадные котяры, которые целыми днями охотятся и домой только ночевать приходят. Лиза внимательно следит, чтобы форточки в доме были открыты — «котики» в них запрыгивают. 

Поклонник Родион Сергеевич и его отпрыск Славик мне решительно не приглянулись. Родион Сергеевич толст, лыс и обильно потеет. Он подобострастно смотрит на сына и покровительственно на Лизу. Нашел дурочку, которая ему борщи будет варить и носки стирать. Славик, мой ровесник, тоже сволочь заносчивая. На меня даже не глянул. Не забыть бы при случае его папаше намекнуть, что Славик гомик. 
Лизу колбасит от волнения: носится, не знает, куда их посадить, чем угостить и как развлечь. 
— Ты обещал мне рыбалку, — гундосит Славик. 
Это он к отцу обращается. Но в его сторону не глядит. Славик вообще ни на ком взгляд не останавливает, в глубь себя, любимого, смотрит. Со слов Лизы я знаю, что после развода родителей Славик с матерью живет. А Родион Сергеевич у него отец приходящий. 
Они берут снасти и уходят на речку. 
Лизку страшно жалко. До такой степени, что вместе с ней готовлю обед и убираюсь в стерильно чистом доме. 
— Неужели ты влюблена в потного Родиона Сергеевича? — выспрашиваю. 
— Одной тоже плохо, — уходит она от прямого ответа. 
— Так выйди замуж за крепкого, молодого, здорового мужика. 
— Думаешь, легко? 
— Плевое дело! 
— Вот такие мысли тебя до трагедии и довели. Как подумаю, Катенька, о твоем будущем, сердце кровью обливается. 
— Почему? — Я уж забыла, что ей наплела. 
— Тебе еще в куклы играть, — тяжко вздыхает Лиза, — а скоро сама мамой станешь. 
Насчет кукол Лиза права, играть я с ними люблю. Но, с другой стороны, хотя физиологически пребываю в возрасте Джульетты, по умственному развитию опережаю всех героев Шекспира, вместе взятых. 
— Хорошо учишься? — спрашивает Лиза. 
— Отлично. У меня ай-кью зашкаливает. 
— Другое место у тебя зашкаливает, — говорит она не с осуждением, а с доброй печалью. 
Супервумен, то есть отличная тетка! Почему мама раньше нас не познакомила? Я бы Лизу быстро наставила на путь истинный. У меня от бабушки страсть вмешиваться, куда не зовут, и давать советы, которых не просят. Но еще не все потеряно. 
— Есть у тебя, — допытываюсь, — в группе детишки разведенных родителей, которых папаши забирают? 
— Колю Сидорова по пятницам папа берет, а Настеньку Хворостовскую отец по понедельникам приводит, — послушно перечисляет Лиза, не понимая, куда я клоню. 
— Какие они из себя? 
— Коленька непоседа, а Настенька… 
— Я про отцов спрашиваю. 
— Колин папа тренер по плаванию, — гордо произносит Лиза, словно имеет отношение к его спортивным рекордам. 
— Значит, так. Со следующей недели начинаешь Сидорову его ребенка нахваливать. Мороси без остановки. Если у мужчины есть наследничек, не обязательно искать путь к сердцу через желудочно-кишечный тракт. Знаешь, скольких я отвадила, которые под папу клинья забивали? И маму всегда предупреждаю: «Тетя Юля сказала, что я хорошая девочка. Держи ухо востро!» 
— Катя, иногда ты так выражаешься! Я тебя не понимаю. 
— Не важно. Как говорит моя бабушка, можешь меня не слушать, но сделай, как я говорю. 
Похоже, какой-то позитивный процесс в башке у Лизы пошел, потому что она спросила: 
— А как же Родя? Родион Сергеевич? 
— Не парься! 
— Что?! 
— Отпадет пиявка, я тебе обещаю. 

Рыбаки вернулись с позорным уловом — три рыбешки меньше моей ладони. Вдобавок гости обгорели, причем не по-родственному, а в разных местах. У Родиона Сергеевича распухли и покраснели уши, а у Славика нос превратился в панцирь вареного лобстера. 
Отца я деморализовала после сытного и вкусного обеда. Родион Сергеевич развалился в тенечке на шезлонге. Пузо поудобнее расположил и пыхтит, подремывая. Подхожу и на чистом глазу, проникновенно, насколько хватает актерского мастерства, заявляю: 
— Я вас очень! Очень-очень уважаю! 
Можно подумать, ему каждый день симпатичные девушки подобные вещи говорят! Зевнул протяжно: 
— Спасибо, детка! 
Не врубается, окорок. Набираю в легкие воздуха и быстро, как бы волнуясь, говорю: 
— Когда Лиза случайно по пальцу ножом стукнула, вы склонились и поцеловали ее ранку. Как это мужественно! Как благородно! Вы же знаете, наверное, что у нее СПИД, вернее, ВИЧ-инфекция, которая передается через кровь и сперму. Я вас очень! Очень-очень уважаю! 
Дошло. Без талька побелел, включая лысину, только красные уши как ручки у кастрюли торчат. Я развернулась и потрусила прочь. На очереди сын. 
Живодер. Сидит за домом, ловит жучков и отрывает им лапки. В другой ситуации я бы сама ему кое-что оторвала, но не сегодня. 
— Как тебе Лиза? — присаживаюсь рядом. 
— Никак. 
— Правда, она добрая и красивая? 
— Нормальная. 
Понятно, лишнее слово из него не вытащишь, словарный запас неандертальца. Или кроманьонца? Не помню, кто из них вторую сигнальную освоил. Точно — не Славик. У него в голове две извилины и несколько оттренированных умений, вроде плевков. 
— Слабо, — спрашиваю, — тебе до яблони доплюнуть? 
Оживился, напрягся, доплюнул. Он потом еще у меня минут пять «стрелял» по указанным мишеням. Это называется установить эмоциональный контакт. У меня даже с папиными подопытными кроликами получается. Иной раз они лапы отбросить собираются, а я приду, поиграю с ними, — оживают и к морковке тянутся. А папа еще говорит, что нам с бабулей одна скромность на двоих досталась, то есть очень мало. Но это я отвлеклась. Я о Лизе с пацаном поговорить хотела. 
— Она очень хорошая, — рассказываю, — хоть и с отклонениями. 
— Шиза? — поражается он. 
— Нет, только заскок. У нее в детстве два брата-близнеца были. Гриша и Федя. Утонули в ванной по ее недосмотру. И теперь Лизка вбила себе в голову, что они в котов превратились и по ночам к ней в дом приходят. Я тебя как человека прошу: станет она уговаривать форточки не закрывать, ты не сопротивляйся. Ладно? 
— А я чё? Мне по фигу. 
— Значит, договорились. 

К вечеру ответную телеграмму от моих родителей принесли. Их на туфте не проведешь. Пять лаконичных слов: «Пусть рожает целуем мама папа». 
— Кто собирается рожать? — не понял Родион Сергеевич. 
— Э-э-э, мэ-мэ-мэ, — заблеяла Лиза и беспомощно на меня уставилась. 
— Если из вас никто рожать не собирается, — прихожу на выручку, — то мучиться буду я. 
Честно говоря, мне немножко стыдно. Поэтому я за Пушкиным прячусь: 

Родила царица в ночь 
Не то сына, не то дочь; 
Не мышонка, не лягушку, 
А неведому зверушку. 

Родион Сергеевич и Славик на меня с уважением посмотрели. За беременность или знание классики? А попробуйте ее не знать, когда бабушка специалист по басням в русской литературе девятнадцатого века. 
Но вообще-то Славику и его папаше более всего хотелось смыться с дачи, на которой живут инфицированные сумасшедшие и школьницы на сносях. Не уехали потому, что Лиза перед ними только что на пузе не плясала. 
Спать их положили в той комнате, где я предыдущую ночь провела. Лиза в другой комнате, а я между ними на веранде. Лиза пять раз попросила форточку не закрывать, предупредила, что котики придут. 
Славик нахально хихикал, но потом ему было не до смеха. По-хорошему, пацану можно было посочувствовать. Я сама чуть от страха не свихнулась прошлой ночью. 
Представьте декорации. Деревенское окно, полная луна как большое серебряное блюдо, тени деревьев колышутся. И тут появляется нечистая сила — силуэт громадного котяры, ну вылитый черт. Он бесшумно запрыгивает на форточку, секунду пережидает и летит вниз. Следом второй черт тем же манером в дом залетает. 
Для надежности я Славикову раскладушку под окно поставила, чтобы Гриша и Федя прямо на него приземлялись. 
Славик заорал басом, а потом на фальцет сбился. Некоторое время он в темноте бесновался и, видно, на котов наступал — те орали как резаные. Что-то у них падало, грохотало. Затем все на веранду вывалились. Я быстренько свет включила. Родион Сергеевич в ситцевых трусах семейных, Славик в белых трикотажных на резинке. Отец пытается сына поймать, а тот носится кругами и вопит: 
— Духи ее мертвых братьев! 
Лиза из своей комнаты выскочила в ночной рубашке с оборками, вроде бабушкиного платья Мальвинского. 
— Что случилось? Это же мои котики, я вам говорила. 
— Нет! — голосит Славик. — Все знаю! Ты своих братьев в ванной утопила. А теперь они приходят! 
— Сыночек! — умоляет Родион Сергеевич. — Успокойся, тебя никто не обидит! 
Все орут и бегают по веранде, включая котов, у которых шерсть дыбом. Я стою на топчане, прижавшись спиной к деревянной стене. Ну и представление! 
Лиза ухитряется схватить не то Федю, не то Гришу, но кот вырывается и раздирает ей плечо. Родион Сергеевич от этой царапины шарахается, как от язвы прокаженного. 
— Не подходи ко мне! — кричит. 
— Папа, я боюсь! — блажит Славик. 
— Господи! — чуть не плачет Лиза. — Какой кошмар! Что с вами? 
И никто не стоит на месте, только коты на шторы запрыгнули и висят на них, точно большие летучие мыши. 
Я соскакиваю с наблюдательного пункта и подбегаю к емкостям с запасной водой. Хватаю одно за другим ведра и выливаю на головы пробегающих мимо. 
Взмокнув, они носиться перестали. Славик рыдает в голос, терзая свой нехрупкий красный нос: 
— Папа, увези меня отсюда, пожалуйста! 
— Да, сыночек! Немедленно! Ноги здесь моей… Родион Сергеевич явно хотел прямо без штанов запрыгнуть в машину и дать деру. Но одумался и с рекордной скоростью собрал манатки. 
Когда они уехали, Лиза переоделась в сухое, и мы вместе вытерли лужи на полу. 
— Тебе не показалось, — спросила она, — что Родя и мальчик немного не в себе? 
— Еще как показалось! У обоих крыша съехала и на боку застряла. Ты судьбу благодарить должна за такой подарок.

Мы вскипятили самовар и выпили чаю с вареньем. Я трещала без умолку, описывая Лизе радужные перспективы отношений с разведенными отцами ее воспитанников. Она тяжело вздыхала и согласно кивала — без видимого энтузиазма. 

На следующий день за мной приехала бабушка. Население дачного поселка высыпало из домов. Было на что смотреть. Когда мы с бабулей идем по улице, на нее все оглядываются. Вы знаете московскую толпу: взвод манекенщиц продефилирует — никто глазом не поведет. А мою бабулю не пропустят. Невысокая, худенькая, на шпильках, в светлых брючках и легкомысленной маечке, с одуванчиком кипенно-седых волос (не забыть уточнить у нее, что такое «кипенно» — встречается у древних писателей), моя бабуля похожа на маленький белый кораблик в бурных и темных водах. 
Я могу бесконечно ее описывать, но по правде дачники бросили завтракать и повыскакивали на крыльцо, привлеченные скорее громкой автоматной очередью. Бабушкиному драндулету, переименованному из плебейского «Москвича» в благозвучного «Московитянина», лет больше, чем мне. Его много раз ремонтировали, но одну деталь он стойко отвергает, как инородную, а именно — выхлопную трубу. Поставят новую, а через месяц она прогорает и отваливается. Бабуля махнула на трубу рукой и решила: «Московитянину» не нравится, когда ему затыкают рот. Да, это не аналог рта, отверстие скорее выходное, чем входное. Но всякий имеет право говорить в полный голос!» И бабуля гоняет без выхлопной трубы, пугая собак и мирных обывателей. Лиза, увидев (сначала услышав) мою бабушку, слегка оробела. А потом исполнила традиционный номер под названием: «Ах, как внучка на вас похожа!» 
— Если учесть, — отвечает бабуля, — что ее отцу я не родная мама, а мачеха от второго брака, то наше сходство вполне понятно. 
Лиза беспомощно на меня уставилась. Я быстро объяснила ей наши запутанные семейные связи. Бабушка была замужем три раза. По нисходящей: за доктором наук, за кандидатом наук и за автогонщиком. Когда кандидат наук, мой родной дедушка, уходил к своей аспирантке, он хотел забрать моего папу. Но бабуля легла на пороге и сказала, пусть из нее делают труп. Мой семилетний папа подошел и лег рядом. 
Кажется, все просто изложила. Однако Лиза смотрела на меня так, будто я «Сагу о Форсайтах» в пять предложений втиснула. 
Бабуля проинспектировала не обширные, но аккуратные Лизины дачные угодья. 
— Весьма мило, — похвалила и тут же сделала замечание: — Не хватает изюминки, яркого штриха. Например, клумбы с экзотическими цветами. Знаете, есть такие, на драных петухов похожие. Или дерева с оригинальной стрижкой, под… 
— Под античный символ плодородия, — вступилась я за Лизу. — Ты сама-то грабли от лопаты можешь отличить? 
— Как вы, молодежь, — бабуля изящным взмахом руки объединила нас с Лизой, — бываете вульгарны! Если оппонент переходит на личности, значит, он плохо владеет предметом дискуссии. 
Я не терплю, когда последнее слово остается не за мной. Мы еще несколько минут препирались с бабулей и нагнали на Лизу таких страхов, что она забыла нам чаю предложить. Наверное, облегченно перевела дух, когда под треск и грохот мы наконец уехали. 

— Отчитывайся! — приказывает мне бабушка в машине. 
Перекрикивая шум мотора, я рассказываю о припадке эпилепсии и кибер-родителях, о Лизе и имитации беременности, о лысом поклоннике и его красноносом отпрыске, и как я их разыграла. 
Мы въезжаем в хвост длинной автомобильной пробки, и бабушка глушит мотор. 
— Согласна, — поворачивается она ко мне лицом, — что проблема в твоих родителях. Когда ты появилась на свет, я с ними заключила договор: я воспитываю, они порют. 
— Что делают?! 
— Глагол «пороть» означает бить ремнем по мягкому месту, лупить, драть — то есть наказывать. Тебя пороли? 
— Никогда! 
—Что и требовалось доказать! Вместо тургеневской барышни мы имеем малокультурную личность! Потому что культура заключается в осознании морального императива недопустимости вмешательства в дела посторонних людей. В противном случае цивилизации грозит потеря нравственных завоеваний и социальный хаос. Тебе понятна терминология? Бабуля еще несколько минут рассуждает на эту тему, а потом со словами «Что они копаются, олухи!» — выскакивает из машины и, отбивая шпильками дробь, мчится вперед — туда, где случилась авария. Сейчас она будет объяснять, кто виновник ДТП, и учить гаишников, как правильно измерять тормозной путь.  

Обсудить у себя 3
Комментарии (2)

хех мило 

да вообще, мне б столько остроты ума))
уух 

Чтобы комментировать надо зарегистрироваться или если вы уже регистрировались войти в свой аккаунт.

Войти через социальные сети:

Neomusica
Neomusica
сейчас на сайте
Читателей: 20 Опыт: 0 Карма: 1
все 13 Мои друзья
Я в клубах
GAMES Пользователь клуба
Lie to me Пользователь клуба
Рок музыка Пользователь клуба